Неточные совпадения
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем
живет, и почему
Не нужно
золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На что вам лучшего пророка?
Твердила я: в любви не будет в этой прока
Ни во́ веки веков.
Как все московские, ваш батюшка таков:
Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
А при звездах не все богаты, между нами;
Ну разумеется, к тому б
И деньги, чтоб
пожить, чтоб мог давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И
золотой мешок, и метит в генералы.
Илья Ильич
жил как будто в
золотой рамке жизни, в которой, точно в диораме, только менялись обычные фазисы дня и ночи и времен года; других перемен, особенно крупных случайностей, возмущающих со дна жизни весь осадок, часто горький и мутный, не бывало.
— Оттреплет этакий барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это
золото — а не барин, дай Бог ему здоровья! Я у него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал;
живу в добре, в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
И идут они, люди сказывают, до самых теплых морей, где
живет птица Гамаюн сладкогласная, и с дерев лист ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки растут
золотые на серебряных ветках, и
живет всяк человек в довольстве и справедливости…
— Нет, именно в такие дни нужно
жить веселее, чем всегда! Кстати: ты понимаешь что-нибудь в биржевой игре? Я в четверг выиграла восемь тысяч, но предупреждают, что это — опасно и лучше покупать
золото,
золотые вещи…
— Я сам — неудачник. Трижды ранен, крест имею, а
жить — нечем.
Живу на квартире у храпоидола… в лисьей шубе. Он с меня полтораста целковых взыскивает судом. На вокзале у меня украли
золотой портсигар, подарок товарищей…
Девы готские у края
Моря синего
живут.
Русским
золотом играя,
Время Бусово поют.
Месть лелеют Шаруканью,
Нет конца их ликованью…
Нас же, братия-дружина,
Только беды стерегут.
По Лене
живут все русские поселенцы и, кроме того, много якутов: оттого все русские и здесь говорят по-якутски, даже между собою. Все их сношения ограничиваются якутами да редкими проезжими. Летом они занимаются хлебопашеством, сеют рожь и ячмень, больше для своего употребления, потому что сбывать некуда. Те, которые
живут выше по Лене, могут сплавлять свои избытки по реке на
золотые прииски, находящиеся между городами Киренском и Олекмой.
Я так думал вслух, при купцах, и они согласились со мною. С общей точки зрения оно очень хорошо; а для этих пяти, шести, десяти человек — нет. Торговля в этой малонаселенной части империи обращается, как кровь в
жилах, помогая распространению народонаселения. Одно место глохнет, другое возникает рядом, потом третье и т. д., а между тем люди разбредутся в разные стороны, оснуются в глуши и вместо
золота начнут добывать из земли что-нибудь другое.
Робкий ум мальчика, родившегося среди материка и не видавшего никогда моря, цепенел перед ужасами и бедами, которыми наполнен путь пловцов. Но с летами ужасы изглаживались из памяти, и в воображении
жили, и пережили молодость, только картины тропических лесов, синего моря,
золотого, радужного неба.
— Ладно. Володеть вами я желаю, — сказал князь, — а чтоб идти к вам
жить — не пойду! Потому вы
живете звериным обычаем: с беспробного
золота пенки снимаете, снох портите! А вот посылаю к вам заместо себя самого этого новотора-вора: пущай он вами дома правит, а я отсель и им и вами помыкать буду!
Старик шутил, рассказывал сам направо и налево анекдоты, говорил каламбуры, особенно любил с сверстниками
жить воспоминаниями минувшей молодости и своего времени. Они с восторгом припоминали, как граф Борис или Денис проигрывал кучи
золота; терзались тем, что сами тратили так мало,
жили так мизерно; поучали внимательную молодежь великому искусству
жить.
Было у него другое ожидание — поехать за границу, то есть в Париж, уже не с оружием в руках, а с
золотом, и там
пожить, как живали в старину.
— Пишут, что чуть дышут, а
живут страсть богато, гребут
золото лопатой, а дерьмо языком, и ни рубах, ни порток ни на ком! Да вот еще вам бурмистр письмо привез…
Вот и комнатка: с другом, бывало,
Здесь мы
жили умом и душой.
Много дум
золотых возникало
В этой комнатке прежней порой.
Все почти заходили ко мне, в гостиницу «
Золотой якорь», где я
жил.
Может быть, она
живет в лесу, в пещере, тоже, конечно, с добрыми разбойниками, стряпает на них и сторожит награбленное
золото.
— Так-с… Теперь
живут в «
Золотом якоре», просили известить их, когда вы приедете. Прикажете послать им сказать?
—
Поживите пока с нами, а там видно будет, — говорила она, успокоившись после первых излияний. — Слава богу, свет не клином сошелся. Не пропадешь и без отцовских капиталов. Ох, через
золото много напрасных слез льется! Тоже видывали достаточно всячины!
— Вот ращу дочь, а у самого кошки на душе скребут, — заметил Тарас Семеныч, провожая глазами убегавшую девочку. — Сам-то стар становлюсь, а с кем она жить-то будет?.. Вот нынче какой народ пошел: козырь на козыре. Конечно, капитал будет, а только деньгами зятя не купишь, и через
золото большие слезы льются.
«Рубль на рубль! — подумал каждый из рыбников. — Да ведь это
золотое дно, сто лет
живи, такого случáя в другой раз не выпадет. Только вот беда — складчину кому поручить?… Кому ни поручи — всяк надует…»
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили, в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что
жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут на них, так и вспомнят
золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою жизнь горе-горькую.
«О грозный, могучий хан
Золотой Орды и многих царств-государств повелитель, — так они говорили ему, — иль ты не знаешь, отчего любимая твоя царица не хочет
жить в славной столице твоей?
Живучи при тебе,
золотой мой тятенька, никем не была я обижена, никем-то не была я огрублена,
жила за тобой, как за стеной каменной, не посмел ветерок дохнуть на лицо мое белое, ниоткуда не чаяла я невзгодушки, а теперь вот до чего дошла!..
Жить в добре да в красне и во снях хорошо: тешат Алексея
золотые грезы, сладко бьется его сердце при виде длинного роя светлых призраков, обступающих его со всех сторон, и вдруг неотвязная мысль о Чапурине, о погибели…
— В лесах, говорит,
золото лежит, ото всякого
жила далече, а которо место оно в земле лежит, того не знает, — продолжал Патап Максимыч.
—
Живет у меня молодой парень, на все дела руки у него
золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет, вот и хочу я этому самому приказчику не вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там что Бог даст…
Сергей Андреич
живет не по-прежнему, он был уж человек с достатком и вошел в паи по
золотым приискам…
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово знать, вещбу такую… Кто вещбу знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том месте важный клад положон. Если достался, внукам бы, правнукам не
прожить… Двенадцать бочек
золотой казны на серебряных цепях да пушка
золотая.
— Знаем мы, какое
золото на Ветлуге родится, — отвечал Пантелей. — Там, Алексеюшка, все родится: и мягкое
золото, и целковики, в подполье работанные, и бумажки-красноярки, своей самодельщины… Издавна на Ветлуге
живут тем промыслом… Ох уж мне эти треклятые проходимцы!.. На осине бы им висеть — поди-ка ты, как отуманили они, окаянные, нашего хозяина.
— Самому быть не доводилось, — отвечал Артемий, — а слыхать слыхал: у одного из наших деревенских сродники в Горах
живут [То есть на правой стороне Волги.], наши шабры [Соседи.] девку оттоль брали. Каждый год ходят в Сибирь на золоты прииски, так они сказывали, что
золото только в лесах там находят… На всем белом свете
золото только в лесах.
Ни конца ни краю играм и песням… А в ракитовых кустиках в укромных перелесках тихий шепот, страстный, млеющий лепет, отрывистый смех, робкое моленье, замирающие голоса и звучные поцелуи… Последняя ночь хмелевая!.. В последний раз светлый Ярило простирает свою серебристую ризу, в последний раз осеняет он игривую молодежь
золотыми колосьями и алыми цветами мака: «Кошуйтеся [
Живите в любви и согласии.], детки, в ладу да в миру, а кто полюбит кого, люби дóвеку, не откидывайся!..» Таково прощальное слово Ярилы…
— Лучше будет, ненаглядный ты мой… Кус ты мой сахарный, уста твои сладкие,
золотая головушка, не в пример лучше нам по закону
жить, — приставала Мавра. — Теперь же вот и отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с тобой, голубчик, припеваючи: у тебя домик и всякое заведение, да и я не бесприданница, — тоже без ужина спать не ложусь, — кой-что и у меня в избенке найдется.
— Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем… Человек, от кого ни послышишь, рассудливый,
живет по правде… Чего еще?.. Разум
золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
— То-то и есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет стоит, человек
живет уменьем». Досужество да уменье всего дороже… Вот ты и охоч
золото добывать, да не горазд — ну и купи досужество умелых людей.
— Чудно что-то заговорил ты, Сергей Андреич, — молвил Патап Максимыч. — «Мышиное
золото» искорками
живет, блестками такими, а это, гляди-ка, что… — прибавил он, указывая на пузырек.
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь не воду пить. Богатства, слава Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а люди говорят, что через
золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы
живут — тихим, кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что мне боязно…
Но"народ"значился только в виде той черни ("mob"), которая должна была почитать себя счастливой, что она
живет в стране, имеющей конституцию, столь любезную сердцу тех,"у кого есть
золотые часы", как говаривал мой петербургско-лондонский собрат, Артур Иванович Бенни.
Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а
жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом
золотой конь с брильянтовыми глазами, а на коне сидел
золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево.
Я
жил у них, плохо понимая значение того, что свершалось в жизни моего дяди, но впитывая бессознательно атмосферу счастья и какой-то светлой, озаренной ласки, которая струилась и на меня в маленькой квартире, точно из
золотого тумана.
Золотой век — мечта самая невероятная из всех, какие были, но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой народы не хотят
жить и не могут даже и умереть!
Клещ. Эти? Какие они люди? Рвань,
золотая рота… люди! Я — рабочий человек… мне глядеть на них стыдно… я с малых лет работаю… Ты думаешь — я не вырвусь отсюда? Вылезу… кожу сдеру, а вылезу… Вот, погоди… умрет жена… Я здесь полгода
прожил… а всё равно как шесть лет…
Очутилась она во дворце зверя лесного, чуда морского, во палатах высокиих, каменных, на кровати из резного
золота, со ножками хрустальными, на пуховике пуха лебяжьего, покрытом
золотой камкой; ровно она и с места не сходила, ровно она целый век тут
жила, ровно легла почивать, да проснулася.
«Я очень доволен, — думал Калугин, возвращаясь к дому, — в первый раз на мое дежурство счастие. Отличное дело, я —
жив и цел, — представления будут отличные, и уж непременно
золотая сабля. Да, впрочем, я и стою ее».
Лариса. Лжете. Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Никогда никто не постарался заглянуть ко мне в душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала теплого, сердечного слова. А ведь так
жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла… ее нет на свете… нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать
золота. Подите, я вашей быть не могу.
— Он презрительно махнул рукой и начал читать: «Любить не тою фальшивою, робкою дружбою, которая
живет в наших раззолоченных палатах, которая не устоит перед горстью
золота, которая боится двусмысленного слова, но тою могучею дружбою, которая отдает кровь за кровь, которая докажет себя в битве и кровопролитии, при громе пушек, под ревом бурь, когда друзья лобзаются прокопченными порохом устами, обнимаются окровавленными объятиями…
— А ты не егози… Сия притча краткая… Великий молчальник посещал офицерские собрания и, когда обедал, то… гето… клал перед собою на стол кошелек, набитый, братец ты мой,
золотом. Решил он в уме отдать этот кошелек тому офицеру, от которого он хоть раз услышит в собрании дельное слово. Но так и умер старик,
прожив на свете сто девяносто лет, а кошелек его так, братец ты мой, и остался целым. Что? Раскусил сей орех? Ну, теперь иди себе, братец. Иди, иди, воробышек… попрыгай…
Рыба была слишком велика для лоханки и лежала на дне, завернув хвост. Ее чешуя отливала
золотом, плавники были ярко-красного цвета, а от громадной хищной морды шли в стороны два нежно-голубых складчатых, как веер, длинных крыла. Морской петух был еще
жив и усиленно работал жабрами.
Это был каменный флигель, в котором на одной половине
жил писарь и производились дела приказские, а другая была предназначена для приезда чиновников. Вихров прошел в последнее отделение. Вскоре к нему явился и голова, мужик лет тридцати пяти, красавец из себя, но довольно уже полный, в тонкого сукна кафтане, обшитом
золотым позументом.